Искать что?
Искать где?
Искать везде
При выделении нескольких категорий объектов, удерживайте Ctrl
Искать как?
Быстрый поиск
Помощь в поиске
Мы в социальных сетях:
RSS

Гиляровский. Лубянка

Статья связана с объектом: Лубянская пл.

Цитата. Владимир Гиляровский. Москва и москвичи


ЛУБЯНКА


      В девяностых годах прошлого столетия разбогатевшие страховые общества, у которых кассы ломились от денег, нашли выгодным обратить свои огромные капиталы в недвижимые собственности и стали скупать земли в Москве и строить на них доходные дома. И вот на Лубянской площади, между Большой и Малой Лубянкой, вырос огромный дом. Это дом страхового общества "Россия", выстроенный на владении Н. С. Мосолова.
      В восьмидесятых годах Н. С. Мосолов, богатый помещик, академик, известный гравер и собиратель редких гравюр, занимал здесь отдельный корпус, в нижнем этаже которого помещалось варшавское страховое общество; в другом крыле этого корпуса, примыкавшего к квартире Мосолова, помещалась фотография Мебиуса. Мосолов жил в своей огромной квартире один, имел прислугу из своих бывших крепостных. Полгода он обыкновенно проводил за границей, а другие полгода--в Москве, почти никого не принимая у себя. Изредка он выезжал из дому по делам в дорогой старинной карете, на паре прекрасных лошадей, со своим бывшим крепостным кучером, имени которого никто не знал, а звали его все "Лапша".
      Против дома Мосолова на Лубянской площади была биржа наемных карет. Когда Мосолов продал свой дом страховому обществу "Россия", то карету и лошадей подарил своему кучеру и "Лапша" встал на бирже. Прекрасная запряжка давала ему возможность хорошо зарабатывать: ездить с "Лапшой" считалось шиком.
      Мосолов умер в 1914 году. Он пожертвовал в музей драгоценную коллекцию гравюр и офортов, как своей работы, так и иностранных художников. Его тургеневскую фигуру помнят старые москвичи, но редко кто удостаивался бывать у него. Целые дни он проводил в своем доме за работой, а иногда отдыхал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке у окна, выходившего во двор, где помещался в восьмидесятых годах гастрономический магазин Генералова.
      При магазине была колбасная; чтобы иметь товар подешевле, хозяин заблаговременно большими партиями закупал кишки, и они гнили в бочках, распространяя ужасную вонь. По двору носилась злющая собака, овчарка Енотка, которая не выносила полицейских. Чуть увидит полицейского--бросается. И всякую собаку, забежавшую на двор, рвала в клочья.
      В соседнем флигеле дома Мосолова помещался трактир Гусенкова, а во втором и третьем этажах -- меблированные комнаты. Во втором этаже номеров было около двадцати, а в верхнем -- немного меньше. В первый раз я побывал в них в 1881 году, у актера А. Д. Казакова.
      -- Тут все наши, тамбовские!--сказал он.
      Мосолов, сам тамбовский помещик, сдал дом под номера какому-то земляку-предпринимателю, который умер в конце восьмидесятых годов, но и его преемник продолжал хранить традиции первого.
      Номера все были месячные, занятые постоянными жильцами. Среди них, пока не вымерли, жили тамбовские помещики (Мосолов сам был из их числа), еще в семидесятых годах приехавшие в Москву доживать свой век на остатки выкупных, полученных за "освобожденных" крестьян.
      Оригинальные меблирашки! Узенькие, вроде тоннеля, коридорчики, со специфическим "нумерным" запахом. Коридорные беспрерывно неслышными шагами бегали с плохо луженными и нечищеными самоварами в облаках пара, с угаром, в номера и обратно... В неслышной, благодаря требованию хозяина, мягкой обуви, в их своеобразной лакейской ловкости движений еще чувствовался пережиток типичных, растленных нравственно и физически, но по лакейской части весьма работоспособных, верных холопов прежней помещичьей дворни.
      И действительно, в 1881 году еще оставались эти типы, вывезенные из тамбовских усадеб крепостные. В те года население меблирашек являлось не чем иным, как умирающей в городской обстановке помещичьей степной усадьбой. Через несколько лет они вымерли--сначала прислуга, бывшая крепостная, а потом и бывшие помещики. Дольше других держалась коннозаводчица тамбовская Языкова, умершая в этих номерах в глубокой старости, окруженная любимыми собачками и двумя верными барыне дворовыми "девками"--тоже старухами... Жил здесь отставной кавалерийский полковник, целые дни лежавший на диване с трубкой и рассылавший просительные письма своим старым друзьям, которые время от времени платили за его квартиру.
      Некоторым жильцам, тоже старикам, тамбовским помещикам, прожившимся догола, помогал сам Мосолов.
      Понемногу на место вымиравших помещиков номера заселялись новыми жильцами, и всегда на долгие годы. Здесь много лет жили писатель С. Н. Филиппов и доктор Добров, жили актеры-москвичи, словом, спокойные, небогатые люди, любившие уют и тишину.
      Казаков жил у своего друга, тамбовского помещика Ознобишина, двоюродного брата Ильи Ознобишина, драматического писателя и прекрасного актера-любителя, останавливавшегося в этом номере во время своих приездов в Москву на зимний сезон.
      Номер состоял из трех высоких комнат с большими окнами, выходящими на площадь. На полу лежал огромный мягкий ковер персидского рисунка, какие в те времена ткали крепостные искусницы. Вся мебель--красного дерева с бронзой, такие же трюмо в стиле рококо; стол красного дерева, с двумя башнями по сторонам, с разными ящиками и ящичками, а перед ним вольтеровское кресло. В простенке между окнами--драгоценные, инкрустированные "були" и огромные английские часы с басовым боем... На стенах--наверху портреты предков, а под ними акварели из охотничьей жизни, фотографии, и все--в рамках красного дерева... На камине дорогие бронзовые канделябры со свечами, а между ними часы--смесь фарфора и бронзы.
      В спальне--огромная, тоже красного дерева кровать и над ней ковер с охотничьим рогом, арапниками, кинжалами и портретами борзых собак. Напротив--турецкий
      диван; над ним масляный портрет какой-то очень красивой амазонки и опять фотографии и гравюры. Рядом с портретом Александра II в серой визитке, с собакой у ног--фотография Герцена и Огарева, а по другую сторону--принцесса Дагмара с собачкой на руках и Гарибальди в круглой шапочке.
      Это все, что осталось от огромного барского имения и что украшало жизнь одинокого старого барина, когда-то прожигателя жизни, приехавшего в Москву доживать в этом номере свои последние годы.
      Приходят в гости к Казакову актеры Киреев и Далматов и один из литераторов. Скучает в одиночестве старик. А потом вдруг:
      -- Знаете что? Видали ли вы когда-нибудь лакейский театр?
      -- Не понимаем.
      -- Ну, так увидите!
      И позвонил. Вошел слуга, довольно обтрепанный, но чрезвычайно важный, с седыми баками и совершенно лысой головой. Высокий, осанистый, вида барственного.
      -- Самоварчик прикажете, Александр Дмитриевич?
      -- Да, пожалуй. Скучно очень...
      -- Время такое-с, все разъехамшись... Во всем коридоре одна только Языкова барыня... Кто в парк пошел, кто на бульваре сидит... Ко сну прибудут, а теперь еще солнце не село.
      Стоит старик, положив руку на спинку кресла, и, видимо, рад поговорить.
      -- Никанор Маркелыч! А я к вам с просьбой... Вот это мои друзья--актеры... Представьте нам старого барина. Григорий-то здесь?
      -- У себя в каморке, восьмому нумеру папиросы набивает.
      -- Позовите его да представьте... мы по рублику вам соберем.
      -- Помилуйте, за что же-с... Я и так рад для вас.
      -- Со скуки умираем, развлеките нас...
      -- Сейчас за Гришей сбегаю.
      Он взял большое кресло, отодвинул его в противоположный угол, к окну, сказал "сейчас" и исчез. Казаков на наши вопросы отвечал только одно:
      -- Увидите, А пока давайте по рублю.
      Через несколько минут легкий стук в дверь, и вошел важный барин в ермолке с кисточкой, в турецком халате с красными шнурами. Не обращая на нас никакого внимания, он прошел, будто никого и в комнате нет, сел в кресло и стал барабанить пальцами по подлокотнику, а потом закрыл глаза, будто задремал. В маленькой прихожей кто-то кашлянул. Барин открыл глаза, зевнул широко и хлопнул в ладоши.
      -- Ванька, трубку!
      И вмиг вбежал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке человек с проседью, в подстриженных баках, на одной ноге опорок, на другой--туфля. Подал барину трубку, а сам встал на колени, чиркнул о штаны спичку, зажег бумагу и приложил к трубке.
      Барин раскурил и затянулся.
      -- А мерзавец Прошка где?
      -- На нем черти воду возят...
      -- А! -- барин выпустил клуб дыма и задумался.
      -- Ванька малый! Принеси-ка полштоф водки алой!
      -- А где ее взять, барин?
      -- Ах ты, татарин! Возьми в поставе!
      -- Черт там про тебя ее поставил...
      -- А шампанское какое у нас есть?
      -- А которым ворота запирают!
      -- Что ты сказал? Плохо слышу!
      -- Что сказал--кобель языком слизал!
      -- Ванька малый, ты малый бывалый, нет ли для меня у тебя невесты на примете?
      -- Есть лучше всех на свете, красавица, полпуда навоза на ней таскается. Как поклонится--фунт отломится, как павой пройдет--два нарастет... Одна нога хромая, на один глаз косая, малость конопатая, да зато бо-ога-атая!
      -- Ну, это не беда, давай ее сюда... А приданое какое?
      -- Имение большое, не виден конец, а посередке дворец--два кола вбито, бороной покрыто, добра полны амбары, заморские товары, чего-чего нет, харчей запасы невпроед: сорок кадушек соленых лягушек, сорок амбаров сухих тараканов, рогатой скотины--петух да курица, а медной посуды -- крест да пуговица. А рожь какая -- от колоса до колоса не слыхать бабьего голоса!
      -- Ванька малый! А как из моей деревни пишут? Живут ли мои крепостные богато?
      -- Пишут, что чуть дышут, а живут страсть богато, гребут золото лопатой, а дерьмо языком, и ни рубах, ни порток ни на ком! Да вот еще вам бурмистр письмо привез...
      -- А где он, старый леший?
      -- Да уж на том свете смолу для господ кипятит! Слуга вынимает из опорка бумажку и подает барину.
      -- Ах ты, сукин сын! Почему подаешь барину письмо не на серебряном подносе?
      -- Да серебро-то у нас в забросе, подал бы на золотом блюде, да разбежались люди...
      Барин вслух читает письмо:
      "Батюшка барин сивый жеребец Михаиле Петрович помер шкуру вашу барскую содрали продали на вырученные деньги куплен прочный хомут для вашей милости на ярмарке свиней породы вашей милости было довольно".
      -- Ванька! Скот! Да это письмо старинное...
      -- Половину искурили -- было длинное...
      -- Тогда был у меня на дворце герб, в золотом поле голубой щит...
      -- А теперь у вас, барин, в чистом поле вот что,-- и, просунув большой палец между указательным и средним, слуга преподнес барину кукиш.
      Обратился к нам:
      -- Представление окончено; кроме этого, у нас с барином ничего нет...
      Гости зааплодировали, а восторженный Киреев вскочил и стал жать руки артистам.
      Насилу мы уговорили их взять деньги...
      Человек, игравший "Ваньку", рассказал, что это "представление" весьма старинное и еще во времена крепостного права служило развлечением крепостным, из-за него рисковавшим попасть под розги, а то и в солдаты.
      То же подтвердил и старик Казаков, бывший крепостной актер, что он усиленно скрывал.
      Рядом с домом Мосолова, на земле, принадлежавшей консистории, был простонародный трактир "Углич", Трактир извозчичий, хотя у него не было двора, где обыкновенно кормятся лошади, пока их владельцы пьют чай. Но в то время в Москве была "простота", которую вывел
      в половине девяностых годов обер-полицмейстер Власовский.
      А до него Лубянская площадь заменяла собой и извозчичий двор: между домом Мосолова и фонтаном-- биржа извозчичьих карет, между фонтаном и домом Шилова--биржа ломовых, а вдоль всего тротуара от Мясницкой до Большой Лубянки -- сплошная вереница легковых извозчиков, толкущихся около лошадей. В те времена не требовалось, чтобы извозчики обязательно сидели на козлах. Лошади стоят с надетыми торбами, разнузданные, и кормятся.
      На мостовой вдоль линии тротуара--объедки сена и потоки нечистот.
      Лошади кормятся без призора, стаи голубей и воробьев мечутся под ногами, а извозчики в трактире чай пьют. Извозчик, выйдя из трактира, черпает прямо из бассейна грязным ведром воду и поит лошадь, а вокруг бассейна -- вереница водовозов с бочками.
      Подъезжают по восемь бочек сразу, становятся вокруг бассейна и ведерными черпаками на длинных ручках черпают из бассейна воду и наливают бочки, и вся площадь гудит ругательствами с раннего утра до поздней ночи...
      Рядом с "Угличем", на углу Мясницкой--"Мясницкие" меблированные комнаты, занимаемые проезжими купцами и комиссионерами с образцами товаров. Дом, где они помещаются, выстроен Малюшиным на земле, арендуемой у консистории.
      Консистория! Слово, теперь непонятное для большинства читателей.
      Попал черт в невод и в испуге вскрикивал:
      -- Не в консистории ли я?!
      Была такая поговорка, характеризовавшая это учреждение.
      А представляло оно собой местное церковное управление из крупных духовных чинов--совет, и мелких чиновников, которыми верховодил секретарь--главная сила, которая влияла и на совет. Секретарь--это все. Чиновники получали грошовое жалованье и существовали исключительно взятками. Это делалось совершенно открыто. Сельские священники возили на квартиры чиновников взятки возами, в виде муки и живности, а московские платили наличными. Взятки давали дьяконы, дьяч-
      ки, пономари и окончившие академию или семинарию студенты, которым давали места священников. Консистория владела большим куском земли по Мясницкой--от Фуркасовского переулка до Лубянской площади. Она помещалась в двухэтажном здании казарменного типа, и при ней был большой сад. Потом дом этот был сломан, выстроен новый, ныне существующий, No 5, но и в новом доме взятки брали по-старому. Сюда являлось на поклон духовенство, здесь судили провинившихся, здесь заканчивались бракоразводные дела, требовавшие огромных взяток и подкупных свидетелей, которые для уличения в неверности того или другого супруга, что было необходимо по старому закону при разводе, рассказывали суду, состоявшему из седых архиереев, все мельчайшие подробности физической измены, чему свидетелями будто бы они были. Суду было мало того доказательства, что изменившего супружеской верности застали в кровати; требовались еще такие подробности, которые никогда ни одно третье лицо не может видеть, но свидетели "видели" и с пафосом рассказывали, а судьи смаковали и "судили".
      Выше консистории был Святейший синод. Он находился в Петербурге в здании под арками, равно как и Правительствующий сенат, тоже в здании под арками.
      Отсюда ходила шутка:
      -- Слепейший синод и грабительствующий сенат живут подарками.
      Между зданием консистории и "Мясницкими" номерами был стариннейший трехэтажный дом, где были квартиры чиновников. Это некогда был дом ужасов.
      У меня сохранилась запись очевидца о посещении этой трущобы: "Мне пришлось,--пишет автор записи,-- быть у одного из чиновников, жившего в этом доме. Квартира была в нижнем этаже старинного трехэтажного дома, в низеньких сводчатых комнатах. Впечатление жуткое, несмотря на вполне приличную семейную обстановку средней руки; даже пара канареек перекликалась в глубокой нише маленького окна. Своды и стены были толщины невероятной. Из потолка и стен в столовой торчали какие-то толстые железные ржавые крючья и огромные железные кольца. Сидя за чаем, я с удивлением оглядывался и на своды и на крючья, и на кольца.
      -- Что это за странное здание? -- спросил я у чиновника.
      -- Довольно любопытное. Вот, например, мы сидим в той самой комнате, где сто лет назад сидел Степан Иванович Шешковский, начальник тайной экспедиции, и производил здесь пытки арестованных. Вот эти крючья над нами--дыбы, куда подвешивали пытаемых. А вот этот шкафчик,--мой собеседник указал на глубокую нишу, на деревянных новых полочках которой стояли бутылки с наливками и разная посуда,--этот шкафчик не больше не меньше, как каменный мешок. Железная дверь с него снята и заменена деревянной уже нами, и теперь, как видите, в нем мирно стоит домашняя наливка, которую мы сейчас и попробуем. А во времена Шешковского сюда помещали стоймя преступников; видите, только аршин в глубину, полтора в ширину и два с небольшим аршина в вышину. А под нами, да и под архивом, рядом с нами-- подвалы с тюрьмами, страшный застенок, где пытали, где и сейчас еще кольца целы, к которым приковывали приведенных преступников. Там пострашнее. Уцелел и еще один каменный мешок с дверью, обитой железом. А подвал теперь завален разным хламом.
      В дальнейшей беседе чиновник рассказал следующее:
      -- Я уже сорок лет живу здесь и застал еще людей, помнивших и Шешковского, и его помощников--Чередина, Агапыча и других, знавших даже самого Ваньку Каина. Помнил лучше других и рассказывал мне ужасы живший здесь в те времена еще подростком сын старшего сторожа того времени, потом наш чиновник. При нем уж пытки были реже. А как только воцарился Павел I, он приказал освободить из этих тюрем тайной экспедиции всех, кто был заключен Екатериной II и ее предшественниками. Когда их выводили на двор, они и на людей не были похожи; кто кричит, кто неистовствует, кто падает замертво...
      На дворе с них снимали цепи и развозили кого куда, больше в сумасшедший дом... Потом, уже при Александре I, сломали дыбу, станки пыточные, чистили тюрьмы. Чередин еще распоряжался всем. Он тут и жил, при мне еще. Он рассказывал, как Пугачева при нем пытали,-- это еще мой отец помнил... И Салтычиху он видел здесь, в этой самой комнате, где мы теперь сидим... Потом ее отсюда перевезли в Ивановский монастырь, в склеп, где она тридцать лет до самой смерти сидела. Вот я ее самолично видел в Ивановском монастыре... Она содержалась
      тогда в подземной тюрьме, выглядывала сквозь решетку, в окошечко, визжала, ругалась и плевалась на нас. Ее никогда не отпирали, и еду подавали в это самое единственное окошечко. Мне было тогда лет восемь, я ходил в монастырь с матерью и хорошо все помню..."
      Прошло со времени этой записи больше двадцати лет. Уже в начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки--и вдруг вижу; дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить хотят.
      -- Теперь подземную тюрьму начали ломать,--пояснил мне десятник.
      -- А я ее видел,-- говорю.
      -- Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована... Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью--скелет человеческий... Как сорвали дверь-- как загремит, как цепи звякнули... Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.
      Мы пролезли в пролом, спустились на четыре ступеньки вниз, на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело... Проводник мой вынул из кармана огарок свечи и зажег... Своды... кольца... крючья...
      Дальше было светлее, свечку погасили.
      -- А вот здесь скелет на цепях был.
      Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок, такой же, в каком стояла наливка у старика, только с каким-то углублением, вроде узкой ниши.
      При дальнейшем осмотре в стенах оказались еще какие-то ниши, тоже, должно быть, каменные мешки.
      -- Я приду завтра с фотографом, надо снять это и напечатать в журнале.
      -- Пожалуйста, приходите. Пусть знают, как людей мучили. Приходите.
      Я вышел на улицу и только хотел сесть на извозчика, как увидел моего товарища по журнальной работе-- иллюстратора Н. А. Богатова.
      -- Николай Алексеевич, есть у тебя карандаш? -- останавливаю его.
      -- Конечно, я без карандаша и альбома --ни шагу. Я в кратких словах рассказал о том, что видел, и через несколько минут мы были в подземелье.
      Часа три мы пробыли здесь с Богатовым, пока он сделал прекрасную зарисовку, причем десятник дал нам точные промеры подземелья. Ужасный каменный мешок, где был найден скелет, имел два аршина два вершка вышины, ширины--тоже два аршина два вершка, а глубины в одном месте, где ниша,-- двадцать вершков, а в другом -- тринадцать. Для чего была сделана эта ниша, так мы и не догадались.
      Дом сломали, и на его месте вырос новый. В 1923--1924 годах, на месте, где были "Мясницкие" меблированные комнаты, выстроены торговые помещения. Под ними оказались глубоченные подвалы со сводами и какими-то столбами, напоминавшие соседние тюрьмы "Тайного приказа", к которому, вероятно, принадлежали они. Теперь их засыпали, но до революции они были утилизированы торговцем Чичкиным для склада молочных продуктов.
      По другую сторону Мясницкой, в Лубянском проезде, было владение Ромейко. В выходящем на проезд доме помещался трактир Арсентьича, задний фасад которого выходил на огромнейший двор, тянувшийся почти до Златоустовского переулка. Двор был застроен оптовыми лавками, где торговали сезонным товаром: весной--огурцами и зеленью, летом--ягодами, осенью-- плодами, главным образом яблоками, а зимой--мороженой рыбой и круглый год--живыми раками, которых привозили с Оки и Волги, а главным образом с Дона, в огромных плетеных корзинах. Эта оптовая торговля была, собственно, для одних покупателей--лотошников и разносчиков. В начале девяностых годов это огромное дело прекратилось, владения Ромейко купил сибирский богатей Н. Д. Стахеев и выстроил на месте сломанного трактира большой дом, который потом проиграл в карты,
      Позади "Шиповской крепости" был огромный пустырь, где по зимам торговали с возов мороженым мясом, рыбой и птицей, а в другое время -- овощами, живностью и фруктами. Разносчики, главным образом тверские, покупали здесь товар и ходили по всей Москве, вплоть до самых окраин, нося на голове пудовые лотки и поставляя продукты своим постоянным покупателям. У них можно было купить и крупного осетра, и на пятак печенки для кошки. Разносчики особенно ценились хозяйками весной и осенью, когда улицы были непроходимы от грязи, или в большие холода зимой. Хороших лавок в Москве было мало, а рынки -- далеко.
      Как-то, еще в крепостные времена, на Лубянской площади появился деревянный балаган с немудрящим зверинцем и огромным слоном, который и привлекал главным образом публику. Вдруг по весне слон взбесился, вырвал из стены бревна, к которым был прикован цепями, и начал разметывать балаган, победоносно трубя и нагоняя страх на окружившие площадь толпы народа. Слон, раздраженный криками толпы, старался вырваться, но его удерживали бревна, к которым он был прикован и которые застревали в обломках балагана. Слон уже успел сбить одно бревно и ринулся на толпу, но к этому времени полиция привела роту солдат, которая несколькими залпами убила великана.
      Теперь на этом месте стоит Политехнический музей.

Дмитрий
Лубянская пл.
Статья связана с объектом: Лубянская пл.

Поделиться ссылкой:
Комментарии (0)

Чтобы оставить комментарии, Вы можете войти на сайт, в том числе через Ваши социальные сети.

Нет комментариев к данной странице

Вы можете отмечать объекты, где были () и будете (), кликнув по серой иконке и отменять отмеченное, кликнув по цветной иконке.